Я наблюдала за всем этим с холодной усмешкой в уголке губ.

— Посмотрите хорошенько, — тихо сказала я.

— Вот она, «леди», ради которой вы все из кожи вон лезли.

Роберт и Элеонора выглядели больными. Губы у них дрожали, но сказать им было нечего.

Самым смертельным ударом стала вспышка самой Ливии. Никакая моя защита не навредила бы ей так, как то, что она только что выкрикнула.

В кармане зазвонил телефон — весёлая мелодия дико не вязалась с удушающим напряжением в комнате.

Я достала его.

На экране значилось: «Кассиус Блэк».

Я не стала отходить в сторону. Не стала понижать голос. Просто нажала «Ответить».

— Элейн, — сказал Кассиус. Даже через динамик его голос звучал так же ровно, как всегда. — Простите, что беспокою. Хотел уточнить детали поездки. Послезавтра — аэропорт Хитроу, десять утра. Вас устроит? Вас встретят в зоне прилёта.

Говорил он негромко, но в мёртвой тишине гостиной каждый слог прозвучал отчётливо, как удар колокола.

«Лондон». «Хитроу».

Эти названия разошлись по комнате кругами, как от камня, брошенного в пруд.

Я встретила ошеломлённый взгляд отца, растерянный — матери, полыхающую ненависть Ливии и внезапно обострившееся подозрение Алекса.

— Да, — спокойно ответила я. — Устроит. Я буду вовремя.

— Счастливого пути, — сказал Кассиус. — На связи.

Он отключился.

Не успела я убрать телефон, как Алекс поспешно шагнул ко мне:

— Кто это был? Куда ты едешь? В Лондон?

Голос у него звучал чуть выше и чуть торопливее, чем следовало.

— Элейн, ты…

Я перебила его и снова повернулась к Роберту, который выглядел так, будто кто-то запустил руку ему в грудь и сжал сердце.

Он смотрел на меня с чем-то похожим на горе — если бы я поверила, что он на него способен. Голос его чуть дрожал, когда он попытался вернуть себе прежнюю властность:

— Элейн… Неужели обязательно быть такой безжалостной? Ты бросишь семью, которая тебя вырастила, бросишь мужа и сбежишь? Хочешь, чтобы Смиты стали посмешищем для всего Нью-Йорка?

— Посмешищем?

Я оглядела роскошную комнату — мраморные полы, картины на стенах, тяжёлую мебель.

Ничто из этого никогда не казалось моим.

Ни дом. Ни люди.

В кости въелась только усталость, но голос прозвучал яснее, чем когда-либо:

— Мистер Роберт Смит. Миссис Элеонора Смит.

Я обратилась к ним официально, как к чужим людям.

— Этот дом никогда не давал мне тепла. В ваших глазах я никогда не была дочерью. Я была инструментом — реквизитом, чтобы начищать имя Смитов, щитом, чтобы закрывать собой Ливию, фигурой, которой можно пожертвовать, когда вам удобно.

Я перевела дух и сглотнула ком в горле.

— Но больше я инструментом не буду.

Я отвернулась от их потрясённых лиц и пошла к двери. Шаг был твёрдым. Ни малейших колебаний.

— Элейн! Подожди!

Алекс бросился за мной и схватил меня за руку.

Я выдернула руку, глядя на него ледяными глазами.

Он часто дышал, на лице царил полный хаос — тревога, сожаление, отчаянное желание снова взять всё под контроль.

— Я знаю, что был неправ, — выпалил он. — Я тебя не замечал. Я позволил видимости меня обмануть. Я не должен был так с тобой обращаться.

— Между мной и Ливией всё не так, как ты думаешь, клянусь. И… и…

— Думаешь, отъезд из Нью-Йорка что-то решит? Как ты будешь жить одна в Лондоне?

Я смотрела на лицо, на которое когда-то по глупости возлагала надежды, и ничего не чувствовала.

— Александр, — сказала я так отстранённо, что даже меня пробрал холодок, — подпиши документы о разводе и отправь их моему адвокату, Анне Уинтерс. Лучшего финала у нас не будет.

Он снова открыл рот, лихорадочно:

— Но…

— Что бы ты ни сказал, — перебила я, — ты знаешь, что ответ не изменится.

Я больше не взглянула на его уязвлённое лицо.

Я вышла из особняка, спустилась по ступеням на улицу.

Поймала такси, села и захлопнула дверцу.

Особняк Смитов — памятник моим цепям и их лжи — остался позади.

Долгое, уродливое судилище было окончено.