Задание по срочной новости я доделала почти на автопилоте. Потом, прижимая к себе камеру, доехала до редакции и, как призрак, вплыла в светлый шумный зал.

Было поздно, но там всё ещё кипела жизнь. Звонили телефоны, стучали клавиатуры, редакторы перекрикивались через столы — целая экосистема, выстроенная вокруг бесконечной погони за кликами и просмотрами.

Не успела я сесть за свой стол, как Том из-за соседней перегородки перегнулся ко мне и заиграл бровями:

— Эй, Элейн, говорят, ты поймала что-то крупное. Уровня Вандербильтов. Ну? Сколько, думаешь, на этот раз из них выжмем?

Он потёр большой палец о пальцы, будто считал деньги.

Горло перехватило. Я ещё не решила, что скажу, а внутренний телефон на столе уже залился трелью. Фрэнк.

Я глубоко вдохнула и сняла трубку.

— Элейн! Фотографии. Присылай, живо! — Голос Фрэнка трещал от нетерпения и азарта. — Источник клялся, что это бомба.

— …Я сняла. Это Алекс Вандербильт.

Я старалась говорить ровно.

— Красота! Так и знал! А женщина кто?

— И… Ливия Смит.

Имя горчило на языке.

— Ого. Девчонка Смитов? Вот это парочка.

Фрэнк негромко присвистнул.

— Не сиди сиднем, давай исходники! Я прямо сейчас звоню людям Вандербильтов — посмотрим, сколько они готовы выложить, чтобы история не вышла. Мы на этом хорошо наварим.

Ровно в этот момент засветился мой личный мобильный.

Номер не был записан в контактах, но я знала его наизусть. Цифры светились на экране, как свернувшаяся кольцами гадюка.

Алекс.

Сердце сбилось с ритма. Он уже знает?

Пока Том отправился рассказывать остальным, что мы взяли что-то громкое, я ответила и молча поднесла телефон к уху.

Секунду длилась тишина, а потом раздался голос Алекса — ледяной, как всегда. Ни капли тепла, даже дежурного приветствия.

— Это твоя газета сделала снимки?

— …Да. Я снимала.

Мой голос показался сухим даже мне самой.

— Элейн.

Он произнёс моё имя полностью, по слогам, с едва сдерживаемым раздражением.

— Слушай внимательно, повторять не буду. Это необходимый пиар для новой коллекции Ливии. Будь взрослой и прекрати истерику. Иди к редактору и добейся, чтобы материал сняли. Не трать время и ресурсы семьи на такую ерунду.

— Необходимый пиар?

В голове взорвался жар, выжигая прежний холод и оцепенение.

— Алекс, это уже третий «необходимый пиар» с Ливией за месяц. И каждый раз новый предлог. Ты правда думаешь, что я до сих пор в это верю?

— С каких пор ты стала такой неразумной? — Его голос подскочил, в нём звучали недоверие и сарказм. — Ты хоть представляешь, сколько сил Ливия вкладывает в свой бренд? Почему ты не можешь взглянуть шире? Мыслить масштабнее? Вместо этого ты устраиваешь скандал в самый неподходящий момент!

Это я «устраиваю скандал»? Это я должна «понимать»?

На экране Ливия, уютно устроившаяся в его объятиях, — от этой картинки к горлу подкатывала тошнота.

— Элейн. — Он понизил голос, но давление в нём только усилилось, каждое слово вбивалось мне в грудь. — Помни своё место.

— Своё место?

Эти два слова стали последней снежинкой, под которой ломается перегруженная ветка.

Какое оно вообще, моё место? Дочь Смитов, которую никто не хотел признавать? Жена-замена, которую отдали Вандербильтам, чтобы заткнуть людям рты? Инструмент, которым можно пожертвовать всякий раз, когда этого требует «общая картина»?

Я не ответила. Алекс, видимо, решил, что я не стою дальнейших усилий.

— Разберись, — отрезал он. — Чтобы я больше нигде об этом не слышал.

И бросил трубку.

В ухе загудели короткие гудки. Я медленно опустила телефон и уставилась на стол. Там лежала раскрытая сегодняшняя газета, на первой полосе светской хроники — глянцевое фото:

Ливия, вся сияние и очарование, под руку с моими родными родителями, Робертом и Элеонорой Смит, на роскошном благотворительном вечере.

Заголовок гласил: «Благотворительный вечер семьи Смит: дочь Ливия затмила всех».

Все трое улыбались — воплощение семейного счастья.

Меня даже не пригласили.

Я смотрела на эту счастливую троицу. Потом на экран компьютера — на сплетённую пару у гаража.

Почему?

Почему та няня, при всей своей ненормальности, всё равно отдала родной дочери всё, что у неё было, а мои родные родители, позволившие своему ребёнку восемнадцать лет мучиться, смотрели на моё израненное прошлое как на досадную неловкость, от которой лучше отмахнуться?

Потому что не сами меня вырастили? Потому что в их глазах на мне лежало клеймо «низов», и поэтому я не заслуживала ни капли сочувствия или справедливости?

Моё место…

Да. Мне стоит помнить своё место.

Меня никогда не ждали и никогда не ценили. С самого начала.

Но любой настоящий репортёр знает: никого нельзя лишать права голоса.