— Анхель, — проговорила я с издевательской сладостью, — найми сиделку. Ты же богатый человек, не забыл?

— Сиделку? — взорвался он. — Я не хочу, чтобы в доме моих родителей хозяйничала чужая! Ты моя жена! Это твоя обязанность!

— Была твоей женой, — спокойно поправила я. — И для ясности: твои родители — это твоя обязанность. Не моя.

— Не смей на меня орать! — заревел он в ответ.

— Я не ору, Анхель. Орёшь ты. — Я глубоко вдохнула. — И удачи в поисках сиделки. У твоих родителей репутация. Они уже перебрали все приличные агентства в городе.

На миг в трубке стало тихо. Он знал, что я права. А потом тон его сменился на мягкий, заискивающий.

— Кошечка, ну перестань. Ты знаешь их лучше всех. Знаешь их распорядок, что они любят. — Он снова пытался мной манипулировать. — Что бы ни случилось, мы всё равно семья.

Я фыркнула.

— Семья? Ну ты даёшь. Почему бы тебе не попросить о помощи свою новую семью? Уверена, Упыриха с радостью поиграет в медсестру. Хоть займётся чем-то, кроме селфи для инстаграма.

— Не смей так говорить о Фэйт! — прорычал он, и голос у него зазвенел от ярости. — Она не такая, как ты. Она хрупкая. Она носит моего ребёнка!

Эти двойные стандарты были как пощёчина. Его любовница, разрушительница семьи, — хрупкая, её нужно беречь. А я, верная жена с семилетним стажем, — всего лишь бесплатная прислуга, которую можно отчитывать и которой можно командовать.

Неужели я это заслужила? Семь лет любви и жертв — и всё ради этого?

Меня снова накрыла усталость, ещё тяжелее, чем прежде.

— Анхель, я устала, — сказала я бесцветным голосом. — Нас ждут в суде. Ты придёшь или нет?

— Ты не можешь мне угрожать, — процедил он.

— Это не угроза. Это факт. Приходи — или увидимся на судебном процессе. И поверь, тебе этого не захочется.

— Ты ничего не получишь, слышишь? Я позабочусь, чтобы ты ушла ни с чем! — заорал он.

Он повторялся, как заезженная пластинка.

— Я буду там в девять, — спокойно сказала я. — Я тебя подожду.

На его конце что-то разбилось, следом посыпались ругательства.

— Ладно! — выплюнул он дрожащим от ярости голосом. — В девять. Не опаздывай.

И бросил трубку.

На следующее утро я была у здания суда без пятнадцати девять. Я ждала. Девять часов наступили и прошли. Половина десятого. Десять.

Он не появился. Телефон сразу переключался на голосовую почту.

Я стояла на холодных каменных ступенях, и в груди затягивался знакомый узел раздражения. Он снова играл со мной. Опять.