В моей комнате слабо пахло лавандой и пылью — запахом дома, который больше не казался моим.

Солнце едва поднялось, когда я начала собирать вещи. Складывала платья, в которых когда-то чувствовала себя красивой, утрамбовывала пальто, всё ещё хранившие запах Джеремайи, раскладывала жизнь, построенную здесь, по аккуратным хрупким стопкам. Каждое движение было выверенным, механическим.

Семь дней. Всё, что у меня оставалось до того, как я навсегда покину стаю Лунной Тени.

Присев у нижнего ящика, я заметила сложенный листок, торчавший из угла. Нахмурившись, потянулась к нему. Потом ещё к одному, и ещё. Вскоре я поняла, что это не один листок, а целая стопка рисунков — помятых, но ярких.

Я села на пол, подтянула колени к груди и медленно развернула первый.

Это был рисунок Энни.

Кривые человечки, раскрашенные во все цвета. Вот я в голубом платье. Вот Джеремайя — повыше, с растрёпанными каштановыми волосами и широкой улыбкой. А между нами — маленькая девочка с золотыми волосами и огромными глазами. Энни нарисовала себя держащей нас обоих за руки.

Сверху было выведено: «Моя семья».

Всё расплылось перед глазами. Я взяла следующий рисунок: мы втроём стоим под луной, а вокруг нас волки. Там она написала: «Наша стая всегда будет вместе».

Я прижала листок к груди, рыдание застряло в горле.

— Девочка моя родная… — Голос сорвался.

Слёзы катились по щекам, пока я собирала все её рисунки в охапку. Их было так много — кусочки её фантазии, её мечтаний, её любви. Каждый лист — воспоминание, каждый штрих мелком — удар сердца дочери, которую я потеряла.

Только вот она не была потеряна.

Её сердце всё ещё билось — в груди женщины, которая меня уничтожила. В груди болезненно сжалось.

Я даже не заметила, как открылась дверь, пока тишину не нарушил низкий голос:

— Зера?

Я застыла и торопливо вытерла слёзы. В дверях стоял Альфа Джеремайя — высокий, собранный. Его запах заполнил комнату: та самая знакомая смесь сосны и дыма, рядом с которой я когда-то чувствовала себя в безопасности.

Теперь от него меня мутило.

Он огляделся, задержав взгляд на открытых чемоданах и разбросанных по полу листках.

— Что ты делаешь? Что всё это значит?

Я выдавила улыбку и постаралась говорить ровно:

— Просто навожу порядок в шкафу.

Он свёл брови.

— Порядок? Похоже, будто ты съезжаешь.

— А если бы и так, — тихо сказала я, складывая очередную вещь, — разве это имело бы значение?

Он замялся, но не успел ответить: в комнату ворвался другой запах — сладкий, цветочный, до тошноты знакомый.

Ханна. Я окаменела. Пальцы сжались в кулаки, когда она вошла следом за ним. Живот у неё едва округлился, но вся она так и светилась самодовольством. Связь истинных между мной и Джеремайей болезненно пульсировала, предупреждая о предательстве, стоявшем рядом с ним.

Каждая клеточка во мне кричала: бросься на неё, разорви, вырви из её груди украденное сердце — сердце моей дочери.

Но я не шелохнулась. Не могла.

Вместо этого подняла глаза и встретилась с ней взглядом. Голос прозвучал холодно:

— Что она здесь делает?

Джеремайя неловко переступил с ноги на ногу и откашлялся.

— Ханна поживёт у нас какое-то время.

Сначала слова не имели смысла. Я медленно моргнула, пытаясь их осознать.

— Что?

— Она… она беременна, — наконец сказал он осторожно, будто ждал, что я взорвусь.

Я посмотрела на него, потом на неё. Губы Ханны изогнулись в застенчивой улыбке, ладони легли на живот.

Моё сердце замолчало. А потом я спокойно спросила:

— И?

Улыбка Ханны дрогнула.

— Я думала, ты за меня порадуешься.

Я тихо рассмеялась — резко и горько.

— Порадуюсь? — переспросила я. — Ну да, конечно.

Лицо Джеремайи посуровело.

— Зера, хватит. Почему ты так себя ведёшь? Ты должна радоваться, что твоя лучшая подруга ждёт ребёнка.

— А ты уверен, что этот ребёнок не твой, Альфа? Уж больно ты о ней печёшься, — сказала я, поднимаясь и глядя ему прямо в глаза.

Его аура вспыхнула, сила Альфы надавила на комнату.

— Нет. Понятия не имею, о чём ты говоришь. Ханне нужна наша помощь, поэтому я и предложил ей наш дом, — твёрдо сказал он. — О ней больше некому позаботиться. Она носит новую жизнь.

Я стиснула зубы.

— И я, по-твоему, должна с этим согласиться?

Он тихо зарычал, в глазах мелькнуло раздражение.

— Я не чудовище, Зера. Я не выставлю её за дверь только из-за твоей злости.

Мой смех полоснул, как лезвие.

— Злости? Вот как ты это называешь, Альфа?

— Ты ревнуешь, — бросил он. — Ханна беременна, а ты, вместо того чтобы радоваться за неё, ведёшь себя как…

— Как кто? — резко перебила я. «Какое чудовище ставит жизнь любовницы выше жизни собственной дочери?» — хотелось спросить мне. Но я сдержалась.

На мгновение воздух между нами застыл.

Его взгляд потемнел, стал опасным.

— Ты просто упрямая. Тебе совсем не стыдно? Если ты сама была плохой матерью, не перекладывай свои комплексы на Ханну. Она хочет для своего ребёнка только лучшего.

Я с трудом сглотнула и, заставив себя сдержаться, понизила голос.

— Неважно, — пробормотала я, отворачиваясь. — Пусть она отдыхает. Вот и всё, что я хотела сказать.

Волчица беспокойно заворочалась, предупреждая: осторожнее. Нельзя, чтобы он понял, что я всё слышала. Пока нельзя.

Голос Ханны разрядил напряжение:

— Луна, я не хотела…

Я медленно повернулась к ней, глаза у меня были ледяные.

— Делай что хочешь. — В конце концов, похоже, моё мнение здесь ничего не значило.

Она открыла рот, но не нашла слов. Посмотрела на Джеремайю, ища поддержки, но он лишь вздохнул и встал между нами.

— Довольно, — твёрдо сказал он. — Ханна останется здесь, и точка. Ты будешь относиться к ней с уважением. Она член семьи.

Семья. От этого слова к горлу подкатила желчь.

Я сухо кивнула.

— Как я и сказала — хорошо. — Голос звучал спокойно, отстранённо. Затишье перед бурей. — Раз ты так хочешь, Альфа.

Джеремайя нахмурился, услышав это обращение. Он хотел что-то сказать, но я не дала.

— А теперь, с твоего позволения, — сказала я, наклоняясь, чтобы собрать рисунки Энни, — мне нужно закончить с шкафом.

Он снова замялся, но, увидев в моих глазах холодную окончательность, развернулся и увёл Ханну из комнаты.

Когда за ними закрылась дверь, я судорожно выдохнула — даже не замечала, что задерживала дыхание.

Ещё семь дней — и меня здесь не будет. Прочь из этой проклятой стаи. Прочь от мужчины, который когда-то заставил меня поверить в «навсегда». Прочь от женщины, которая носит в себе сердце моей дочери и называет его своим.